АРТУР ГУКАСЯН: «СОГЛАСЕН С ШОПЕНГАУЭРОМ – КУЛЬТУРУ НАДО НАСАЖДАТЬ С ПРИМЕНЕНИЕМ СИЛЫ»

АРТУР ГУКАСЯН: «СОГЛАСЕН С ШОПЕНГАУЭРОМ – КУЛЬТУРУ НАДО НАСАЖДАТЬ С ПРИМЕНЕНИЕМ СИЛЫ»

АРТУР ГУКАСЯН: «СОГЛАСЕН С ШОПЕНГАУЭРОМ – КУЛЬТУРУ НАДО НАСАЖДАТЬ С ПРИМЕНЕНИЕМ СИЛЫ»
12.07.2014

Оголодавшая до крупных культурных событий городская публика обычно воспринимает все фестивали и уличные концерты с эмоциональной жадностью. Но и среди них хватает гурманов, которые «проглотят» не всё, что им на скорую руку могут приготовить устроители подобного рода форматов. На Западе умение с блеском преподнести культурное событие давно превратили в науку и назвали ее арт-менеджментом. В мире этой специальностью владеют единицы.

Среди них – Артур Гукасян – живет в Ереване. Необходимые знания он получил в Англии, и теперь сам учит арт-менеджменту студентов лондонского университета Метрополитен. Как лектора его знают более чем в двадцати странах, и во всем мире – как организатора и президента международного фестиваля исполнительских искусств «Хай фест»/High fest. В конце июня Артур Гукасян побывал в Хакасии на III Международном форуме «Историко-культурное наследие как ресурс социокультурного развития». Как признался сам, с целью научить и научиться.

Артур, сегодня вас хорошо знают в сфере культурной политики. С чего все начиналось?

Я с детства хотел снимать кино. Окончил школу в 16 лет, это был 1988 год. Ситуация ухудшалась, и родители сказали, чтобы я не уезжал в Москву, а поступал в Ереване в художественно-театральный институт. Мол, ситуация эта когда-нибудь закончится, и можно будет перевестись в Москву. Но ничего не случилось, а наоборот, закончилась страна. И я остался в Ереване. Работал в Государственном камерном театре как актер, вел телешоу, но хотелось чего-то большего… Наверное, управлять.

Наш театр был и остается самым популярным в Армении, но мы с ним никуда не выезжали – годы были темные, голодные. А ведь жизнь театра должна быть обязательно связана с гастролями! Они могут быть даже плохо организованы, проходить в далеких городах с равнодушным зрителем, но все равно они нужны. Именно они дают новые впечатления, которые помогают творческим людям не вариться в собственном соку.

Как раз в это время я узнал, что есть программа обучения в Лондоне. Причем,  незадолго до этого совершенно случайно начал изучать английский язык. У меня был отличный преподаватель – Маргарита Апресян, которая входит в международный комитет по изменениям в английском языке. Не носителей языка в нем очень мало. Дома учил, и жена говорила: «Ты, как Мартин Иден, сидишь и запоминаешь словарь». Действительно, было смешно: выписывал слова и говорил своей собаке: «Патрик, посиди со мной, поучи, ведь ты же английский кокер-спаниель, ты должен понимать английскую речь». Все вокруг думали, что я собираюсь в Лос-Анджелес, где армян и так больше, чем в Ереване.

И когда я выучил язык, мне сообщили про эту программу. Желающих было много, и я прошел конкурс, не зная, что такое CV (резюме – прим. автора), не имея собственного компьютера и даже адреса электронной почты. Это сейчас у трехлетних детей есть Ipad’ы, и они понимают больше меня. В Лондоне мы учились по особой программе в Институте современного искусства, много занимались, писали большие проекты по арт-менеджменту и культурной политике. Это были совершенно новые для меня и в принципе для нашей страны вещи, новые до сих пор.

Затем были Амстердамский университет, курсы в Зальцбургской академии по менеджменту и медиа. После защиты в Лондоне я стал преподавать, создавать свои проекты, проводить семинары. И уже более десяти лет как ушел из театра и не выхожу на сцену.

В каких постановках вас запомнили зрители Ереванского камерного театра?

Например, в спектакле «Театр времен Нерона и Сенеки». А вообще мой актерский дебют состоялся в 1989 году. В конце первого курса я вышел на профессиональную сцену и сыграл в спектакле. Это была дипломная работа одной нашей студентки. А последний раз я был на сцене в декабре 1999 года. Я играл в спектаклях, которые ставил сам Ара Ернджакян, художественный руководитель театра. Он в основном пишет пьесы для Камерного.

В кино довелось сниматься?    

Только в одном фильме моего товарища, режиссера Микаэла Довлатяна (кстати, моя супруга была в этом фильме художником-постановщиком). Это было около 11 лет назад, он снимал что-то наподобие гонконгского боевика. У меня тогда были длинные волосы, я носил их в хвосте и исполнял в таком виде мафиози, который приезжает в Ереван из Москвы.

А на режиссера пошли учиться по настоянию родственников?

Нет, даже наоборот. Моя семья – не люди искусства, но люди, которые любят искусство. Так скажем, профессиональные зрители. Мой дед – инженер-строитель, построил полгорода. Другой дед – военный, прошел всю войну. Бабушка – доктор медицинских наук, главный специалист минздрава. После войны она работала в госпитале в Сталинграде, их отправили восстанавливать город сразу после института в Тбилиси. Мама – врач, ее обожают все дети. А папа 25 лет проработал в уголовном розыске. Кстати, если на него посмотреть, сразу понятно, что он и должен был стать актером: обаятельный красавец с седыми волосами, почти что Джеймс Бонд.

Все утверждали, что надо быть медиком или пойти на юридический: «Актер-режиссер семью содержать не сможет, они все кофе пьют за полкопейки…». Только мама оставляла за мной выбор. И я решил заняться режиссурой – хотел быть как Андрей Тарковский. И чем старше становился, тем все яснее осознавал: такие, как он, рождаются раз в сто лет.

Тяжело было умерить амбиции?

Я уже тогда понимал свои возможности и желания. То, чему сейчас учу студентов: правильный менеджер должен отвечать на три вопроса: я хочу, я могу и я знаю. Если ответы на них совпадут в том или ином проекте, то все получится.

Перед поступлением в институт мне довелось пообщаться с одним киноведом насчет режиссуры. И он спросил: «Молодой человек, если вы любите Тарковского, то скажите, кто у него был оператором?». Я ответил: «Юсов». «А художником?» – «Не знаю». Он удивился: «И вы собираетесь поступать?!». Так вот, чтобы кем-то стать, нужно много работать, много знать. Или же быть как Григорий Чухрай, который пришел на режиссёрский факультет ВГИКа после войны в форме и ничего не знал. Но если бы не Михаил Ромм, он бы и не поступил. Чухрай написал совершенно гениальную режиссерскую экспликацию. А позже, на собеседовании, люди удивлялись: «Вы не знаете, кто такой Тициан?!» Но зашел Ромм и сказал, что автор экспликации должен поступить. Без этого «должен» советский, и даже мировой кинематограф мог бы лишиться Чухрая. И, кстати, того же Тарковского, который был настолько наглым, что позволял себе поправлять экзаменаторов при поступлении. Вместе с ним поступал и Шукшин из деревни Сростки. Позже эти люди обогатили советский кинематограф.

Есть еще один гениальный армянский документалист Артавазд Пелешян. Он придумал вид монтажа документальных фильмов, который сейчас проходят в венецианской, стокгольмской и других киношколах. Но во время экзамена во ВГИК он собирался писать экспликацию на армянском языке, потому что плохо знал русский. И опять его спас Ромм, попросив рассказать то, о чем он хотел написать.

Показательно, что язык не стал барьером таланту…

В менеджменте есть такая теория, что успех – это когда подготовка встречается с возможностью. Если бы я вдруг не стал учить английский, то не попал бы в Лондон. А потом в течение какого-то времени я понял, что мне нужно знать французский. Это была необходимость. Нахожусь я, к примеру, в Лиссабоне на конференции, и вдруг начинает выступать специалист из французской части Бельгии. А я ничего не понимаю: нет ни наушников, ни переводчика. И на мои возмущения я могу ожидать только: «Прости, милый, это Евросоюз!». А французский – второй язык Евросоюза. Надо было учить. Хотя я из того редкого процента людей в мире, которые не любят французский. Он кажется мне жеманным, слащавым, хотя считается одним из лучших в мире по звучанию.

Вообще в каждом языке есть своя изюминка. Например, очень смешно для нас иногда звучат названия улиц, учреждений, выражения. Допустим, слово «театр» на сербском языке звучит как «позорище» – от слова «внимание». И часто, к сожалению, когда я смотрю спектакли, мне хочется резюмировать именно так: «Позорище!».

Сколько всего языков вы уже выучили?

Пока не так много – четыре. На большее нет времени и мотивации. Мне хорошо даются иностранные языки, но, например, французский выучил только в такой степени, чтобы уметь изъясняться, и этого достаточно. Года три назад я был на экономическом форуме в Санкт-Петербурге, общался с Саркози. Он говорит очень четко, ясно, доходчиво, много жестикулируя… И тогда он сказал, что понимал в моей речи абсолютно все. А кто-то из его делегации недопонимал меня.

За какой срок осваиваете новый язык?

Примерно за полгода. Я считаю, этого достаточно при условии, что есть хороший преподаватель и желание. А если вы находитесь уже в той стране с носителями языка, то времени должно быть еще меньше. Язык – это своенравная штука. Сейчас я крайне редко использую французский и понимаю, что речевой аппарат отвыкает от произношения. Нужна практика.

Возвращаясь к наследию Пелешяна. О советском вкладе в западный кинематограф мало кто знает. Почему тогда принято считать, что мы абсолютно всё заимствуем с запада?

Запад всегда более развит! Даже в тех направлениях, которые родились на востоке. Например, порох произвели китайцы, а лучшее оружие производят в Европе, Америке и России. Потому что у них есть технология, они работают лучше, на результат. Или Япония – технологически развитая страна. Но все ее развитие – западное: это касается ценностей, типов общения, производства, даже рабочих отношений. Все это у них накладывается на восточный менталитет и порой доходит до абсурда. В одной книге бельгийка рассказывает, как она попала на работу в Японию по контракту, и ее чуть ли не в первый день изнасиловал начальник. Очень деловито объяснив, что он ее наказал. Эта книга была бестселлером. Так у них совершенно иные отношения, нам этого не понять.

Почему американское кино владеет миром? Потому что американцы очень хорошо умеют производить и продавать, у них отличный маркетинг, они боги пиара. И они много, даже фанатично работают. В кино они работают по архетипам. Их кино можно сравнить с обувным рынком. Обувь должна быть удобной, красивой, качественной, но изнашиваться, чтобы ее покупали. И ясно, что если это хорошая марка, то она должна стоить дорого, а если обычная обувь, то гораздо дешевле. Так же и в американской киноиндустрии. Кажется, что в фильме все хорошо, но стоит вложить чуть-чуть средств, пригласить получше сценариста и операторов, побольше звезд. А они говорят: «Нет! Мы потратили на фильм миллион, заработали полтора, и больше нам не нужно!».

Словом, если ты хочешь продавать попкорн, то это должен быть фильм для попкорна. Когда смотришь фильмы Сергея Параджанова, ты не будешь есть попкорн. Его фильмы не для кинотеатра, их нужно смотреть дома, пересматривать отдельные моменты… Поэтому все, что касается мейнстрима, в американском кино развито на высшем уровне, а все, что касается артхауса – наоборот. Поэтому у них плохой театр. Я бы даже сказал очень плохой…

А есть в мире хороший театр?

В Германии, эта страна на первом месте. За ними – Россия, затем – Польша, на четвертом месте Великобритания. И на пятом – Франция, но с отрывом. Очень развиваются сейчас кино и театр, к примеру, в Румынии. Да и вообще в Южной Европе наблюдается тенденция к развитию.

То есть России, другим странам Европы есть чему поучиться друг у друга в кинематографе?

Главное, показать, что есть чему поучиться.

А мы правильно показываем? Я говорю про Россию.

Конечно, нет! Мы этого не умеем. Когда была звездная гонка между СССР и США, аварий у американцев было больше, чем у нас. А создавалось такое впечатление, что у нас сплошной провал, все пропадают, все взрывается, а у американцев все отлично. Потому что у нас все хорошее скрывают, а плохое не умеют объяснять. Если кто-то погибал в США, американское правительство объявляло, что экипаж погиб во благо нации и это сплотит страну. Гениальный пиар, гениальные фразы.

Форум в Хакасии посвящен теме историко-культурного наследия. Как думаете, может ли сосуществовать это направление с процессом урбанизации?

Я специально пригласил на этот форум трех людей – Майка Рибалта, арт-директора фестиваля «Фира Таррега» (Испания), Каспера де Вриса, куратора ведущих европейских фестивалей уличного театра, Надежду Симакину, программера в культурном центре Корьямо и эксперта в области создания культурных кластеров (Финляндия). Они  как раз говорили об этом – как исторический контекст используется в урбанистике. Через фестивали, уличные акции, создание культурных кластеров, где урбанизация используется в хорошем смысле. Например, когда мы видим жуткий завод, на месте которого появляется новый культурный центр.

Когда мы делали фестиваль исполнительских искусств «Хай фест»/ High Fest, еще в 2003 году, одним из его направлений было «Remaking the city» – изменение города. Мы пытались показать, как через социокультурные программы изменять города, ведь именно культура делает человека человеком.

Как фестиваль High Fest стал главным среди всех ваших проектов?

Мы начали его как международный театральный фестиваль. В первый год у нас было 16 коллективов из 12 стран. Все проходило в Ереване. Мы сразу стали его делать правильно. Не методом тыка, а зная, как надо. К этому времени уже были знания, опыт. За плечами был другой наш проект, первый в независимой Армении международный фестиваль пантомимы и современного танца «Назеник» в 2001 году. Вот он был с большими ошибками.

В чем чаще всего ошибаются устроители подобных фестивалей?

Элементарные ошибки. Например, мы с директором сами встречали гостей, неправильно выстроили коммуникации с отелем, недоработали с подрядчиками по питанию… У нас мог значительно опоздать светорежиссер, объясняя это тем, «что у него нет денег на маршрутку». Мы договорились – вернее, посчитали, что договорились, – с министерством культуры,  чтобы  нам бесплатно выделили залы. Из министерства в театры написали письма с таким поручением. Как-то мы пришли после очередного письма, дверь попросту была закрыта. В общем, многое тогда не прорабатывали…

Во время работы над фестивалем High Fest мы сразу же связались с всемирной и европейской фестивальными сетями, стали членами всевозможных ассоциаций. К тому же со времен обучения в Лондоне меня уже многие знали, появились определенные связи. В 2006 году нас назвали главным фестивалем на территории бывшего СССР за пределами Москвы. Есть такая организация IFEA – крупнейшая в мире ассоциация фестивалей и событий с подразделениями в Европе, Азии и Америке. У них есть программа Behind the Scene – «Закулисье». Согласно этой программе выбираются два фестиваля в год, куда отправляются эмиссары и смотрят, как все организовано, беседуют с гостями, зрителями, участниками, спрашивают про подготовленность публики, качество питания, отель, сценическую площадку и многое другое. Все полученные сведения они сопоставляют с бюджетом фестиваля, ВВП страны и формируют единый рейтинг.

Кроме того, они делят страну на регионы. Так и посчитали, что территория вне Москвы – это отдельный кластер. Москва, Париж, Лондон, Нью-Йорк вообще не участвуют в рейтингах, потому что они уже в топе. Ведь в Москве в сутки проходит больше культурных акций, чем, например, в Вильнюсе за год. А в Эдинбурге во время фестиваля в день играют примерно 2,5 тысячи спектаклей, а ведь этот город по размерам, наверное, раз в двадцать меньше Москвы.

С тех пор, как освоили арт-менеджмент, ведете подсчет своих проектов?

Наверное, больше ста в разных странах. И High Fest – несомненно, главный из них. Многое завязано на нем, многое, что мы делаем, является его частью, производным или развитием какого-то отдельного направления. Немало проектов связаны с моим преподаванием в Лондонском университете Метрополитен.

Как в вашей жизни появился Метрополитен? Точнее, вы появились в жизни университета…

Я езжу туда с 2005 года примерно раз в год, не меньше – в зависимости от того, насколько насыщен курс. Время от времени провожу лекции, обменные курсы. А  попал туда уже после того, как выучился в Лондоне. Меня опять-таки порекомендовали. Но пригласить меня  было в их интересах, потому что я как лектор обойдусь дешевле, будучи преподавателем не из Евросоюза. Мне можно платить меньше.

Не обидно?

Нет, у меня и так высокая планка. И это интересно мне, потому что среди моих студентов совершенно разные люди – поляки, англичане и представители других национальностей. Я учу их, как организовать проект там, где не налажена инфраструктура. На Западе все поставлено на рельсы, нам же до этого далеко. Армения – не лидер в театральной сфере. Мы не были на театральной карте мира. Но теперь из-за High Fest о нас говорят, здесь показывают лучшие спектакли различного формата. Моих студентов очень интересует культурная политика разных стран, и им хочется знать, как сделать успешный фестиваль в месте, от которого не ожидают успеха.

Этот вопрос более актуален для просторной России, где почти вся территория – глубинка. Не хотели бы преподавать нашим студентам?

Хотел бы, но дело в другом. Когда-то я преподавал в Санкт-Петербургской государственной академии театрального искусства. Дважды читал семинары и в школе-студии МХАТ. Но приезжать в Россию достаточно сложно, потому что здесь нет ресурсов, чтобы приглашать в университеты профессоров. Над этим форматом надо работать, тогда у вуза будет достаточное количество кадров, которые поднимут кафедру. Приглашенные профессоры могут дать знания, которые местные ученые обеспечить не всегда способны. У них свой опыт, они могут знать то, чего вы без них не узнаете.

В 2012 году вы впервые побывали на форуме «Историко-культурное наследие как ресурс социокультурного развития». В этом году приехали снова. По вашему опыту, носят ли такие фестивали прикладной характер?

Все зависит от людей. Из любого мероприятия можно сделать говорильню. Но по определению такие форумы обеспечивают нужные встречи и знакомства. В этом году известный российский литературовед и писатель, один из спикеров форума Александр Архангельский предложил идею биржи проектов, чтобы форум имел практический результат. Я вел секцию социокультурных проектов. И ключевым посылом здесь были конкретные проекты, завязанные на связях Хакасии в сфере культуры. В режиме: Хакасия и мир, Хакасия и Красноярск, Хакасия и Сидней и так далее. Был интересен именно такой интерактив, а не отчетно-выборное протокольное собрание. Все фестивали, если они правильно организованы, всегда развивают, дают толчок. Например, если фестиваль театральный, то после него люди по инерции долго ходят в репертуарные театры. Они заставляют зрителя быть более требовательным. Ведь после фестиваля он хочет получить что-то лучше, интереснее, и это заставляет организаторов усерднее работать.

Форумы должны нести учебный, образовательный, аналитический и, естественно, прикладной характер. Форум в Хакасии очень интересен в своем сегменте, потому что форумов культуры очень мало. Здесь может быть все: культурное наследие, инновации, исполнительское искусство, музеи, визуальное искусство, кино, телевидение. Нужно брать темы, которые всегда интересны, приглашать занимательных людей и делать все без оглядки на столицу, звать меньше формальных людей для протокола, а больше нужных, полезных экспертов.

С какими ожиданиями участвовали в первом форуме?

Честно говоря, ожидал худшего. На форум меня пригласил мой хороший друг, известный театральный критик Олег Лоевский. В это время у меня горел театральный фестиваль в Перми, я был крайне занят, а он сказал: «Я буду там». Это была большая рекомендация для меня. Я прилетел и остался очень доволен. Сумели организовать форум по-домашнему, но практически с отсутствием местечковости. И это мне очень понравилось. Хорош был момент небольшой ярмарки ремесел, правильно была использована площадка «Гладенькая», атмосфера природы, хороший воздух. Всегда у человека работают воспоминания всех пяти органов чувств, поэтому впечатления остались хорошие. А ведь всегда запоминается плохое, даже если это мелочь: не шикарные спектакли, а душный транспорт, расстройство желудка из-за плохого обеда, грязный воздух и так далее.

Сами вы часто посещаете театры и кино?

Я большой маньяк всего этого – киноман, люблю музыку, театр. Но на это все нужно время. Я достаточно всеядный человек, могу спокойно посмотреть фильм Такеши Китано, затем переключить на Comedy Club, а после этого послушать Шопена и отправиться спать. С театром –  сложнее. Я давно не ходил туда просто так – всегда по работе. Смотрю около трехсот спектаклей в год. Иногда могу спокойно уснуть в зале.

Неужели за последние годы не было никаких творческих открытий?

С начала года я посмотрел много хороших спектаклей. Но таких, чтобы реакция была именно: «Wow!»… Сложно ответить. Я видел спектакли в постановке Кейт Митчелл, Франка Касторфа, Дмитрия Крымова, но для меня они не были открытием, потому что я ждал от топовых режиссеров – топовых спектаклей.  Или «Ставангер» Константина Богомолова, который он поставил в Лиепая, маленьком латышском городке. Для Латвии – это один из лидеров сезона, но не для Богомолова, потому что он очень хороший режиссер.

То есть острота восприятия с опытом не ушла?

Если она кончится, то мне нужно будет уходить из культуры. Детскость здесь не должна теряться. Но что-то со временем, конечно, меняется. Например, если мне не нравится спектакль, я уже не смотрю его до конца, жизнь слишком коротка. Мысли о том, что актерам на сцене будет неприятно, прошли. Это осталось для простых зрителей. Когда смотрю по пять спектаклей в день, и понимаю, что-то не нравится – встаю и ухожу. Так что стараюсь сидеть с краю ряда.

Вас часто называют идейным вдохновителем фестиваля High Fest. А кто вдохновляет вас?

Это мои родители, родные. Моя бабушка звонила мне, когда я был на переговорах где-то в Голландии и спрашивала: «Артур, ты что покушал?». Я возмущался, ругался… А потом думал, какое это счастье, когда тебе могут позвонить родные люди и такое спросить. Конечно же, команда фестиваля, наши друзья и зрители. И, безусловно, мой главный идейный вдохновитель – моя супруга Евгения Подпомогова. Она вообще очень талантливый, гениальный человек. Она является арт-директором фестиваля High Fest, отвечает за все, что связано с дизайном, концептом, визуальными акциями. Всегда поддерживает меня, направляет, является инициатором многих идей.

Работа не мешает семейной жизни?

Напротив, из-за того, что мы постоянно вместе, мне это даже помогает. Мы очень интересны друг другу, поэтому можем говорить о чем угодно – о слонах, о побелке, о кризисе в Южной Родезии.

Артур, над каким проектом работаете сейчас?

Вместе со своей командой развиваю уличное направление – фестиваль High Street.

Напоследок, если уж заговорили, как вы считаете, может ли правительство насаждать культуру сверху? Или все-таки окультуривание должно начаться изнутри, из народа?

Шопенгауэр сказал: «Культуру надо насаждать сверху с применением силы». Я с ним согласен. Потому что если ребенку сказать: «Ешь, что хочешь», то он будет есть только шоколад и умрет от диатеза. Ведь он не понимает, что полезнее есть морковку. Нужно немного и того, и другого. Так вот люди – это дети. Мы должны их приводить к пониманию, нельзя позволять, чтобы они слушали только Киркорова. С другой стороны, если мы скажем, что нужно слушать только Малера, то люди сойдут с ума. В этом выборе и состоит культурная политика.